Виктор Шендерович о Путине и других комических персонах

В издательстве «Время» вышел «Текущий момент» — сборник драматургии Виктора Шендеровича. В него вошли как уже поставленные пьесы, так и те, которые по разным причинам едва ли смогут появиться на российской сцене в ближайшее время.

– В сборник вошли несколько пьес, написанных в разные годы, — говорит Виктор Шендерович. — Какие-то из них уже вышли на подмостки, а у других, может быть, все впереди. Комедию «Два ангела, четыре человека» уже одиннадцатый год играют в Театре-студии Олега Табакова; играют и в Польше, и аж в Петропавловске-Камчатском… «Вечерний выезд общества слепых» идет в Театре сатиры… Притче «Тезка Швейцера» со сценической судьбой не повезло: ее ставили два раза — один раз неудачно, а второй — совсем неудачно. При том, что мне она, может быть, дороже и ближе других пьес… Вошли в книгу и мелодрама «Потерпевший Гольдинер», и последняя по времени написания пьеса «Текущий момент».

Особняком стоит «Петрушка» — клоунада для драматического театра, написанная в 2007 году…

— Точнее, перед 2008-м?

— Я бы сказал, после 2000-го. Главный герой пьесы Петр Петрович просыпается однажды утром и обнаруживает, что он президент Российской Федерации… История мирового театра знает случаи, когда у главных героев пьес есть очевидные политические прототипы — «Карьера Артуро Уи», например. Успеху пьесы наличие такого прототипа совершенно не мешало, — правда, не в Германии и не при жизни прототипа…

Замечательным образом отреагировал на пьесу один очень известный, интеллигентный московский режиссер — позвонив мне, он сказал буквально следующее: «Витя, не могу на это пойти, у меня семья и театр». У меня возникло ощущение, что я предложил ему подложить мешок с тротилом на пути следования кортежа. Но я просто написал пьесу — и жду с нетерпением, когда ее можно будет поставить в любезном Отечестве. Кстати, мне предлагали поставить ее за пределами любезного Отечества, но я, разумеется, отказался: сатира из-за границы в этическом смысле не очень хороша, если мы не имеем в виду особый случай Герцена… Я бы очень хотел, чтобы первое представление «Петрушки» состоялось в России — по месту написания и по месту проживания прототипа. Мне кажется это важным, из принципиальных соображений.

— Пьеса Дарио Фо «БерлусПутин» с некоторых пор идет и в России.

— Ну вот, может, какие-то гомеопатические подвижки начнутся и в нашем случае.

— Прототип «Петрушки»-2007 и он же образца 2012 года — разные люди?

— Я описал уже сформированный характер. Он может мутировать в зависимости от обстоятельств, но суть-то уже не поменяется. Вопрос из начала двухтысячных — «ху из мистер Путин?» — уже получил исчерпывающий ответ, в том числе в области психологии. Все извивы этой психики уже продемонстрированы. В самом прототипе с 2007-го года ничего не изменилось — изменилось отношение к нему в любезном Отечестве. Это вызывает в нем очевидное раздражение, он перестает сдерживаться, агрессия прорывается — как прорвалась она в Лужниках… Но ничего принципиально нового, полагаю, мы уже не дождемся.

– А вокруг него возможны драматургические сюрпризы? Вроде первого министра из «Голого короля» Евгения Шварца: «У меня мать кузнец, отец прачка, долой самодержавие».

– Мы уже видим, как вчерашняя номенклатура выигрывает выборы у «Единой России», как члены ЕР стесняются своей принадлежности к партии… Когда их погонят совсем уж поганой метлой — тогда и про «мать-кузнеца», разумеется, услышим. Когда в 2010-х мы слышим от членов президентского совета тексты, которые десятью годами раньше произносили только Новодворская и Каспаров — что это, как не «отец-прачка»?

В «Петрушке» же мне прежде всего был интересен этот психологический момент: человек обнаруживает себя главой огромной страны.

– Буквально по считалке: «тебе водить»?

— Вот, примерно же так и было! В страшном сне кто бы ему рассказал, что он станет президентом Российской Федерации… Он ведь никогда не был политиком — и, в каком-то смысле, так и не стал им. Хотя, что называется, наблатыкался.

— Нехитрая наука, прямо скажем.

— Смотря какая. Обнимать доярок, мацать комбикорм, говорить в Мюнхене грозную речь, ездить в шапочке на подводной лодке и целовать в пузико детей — профессия и вправду нехитрая. А вот стать политиком, в том смысле, в котором им был Ельцин или, за пределами любезного Отечества, Миттеран, Тэтчер… В политику нужно идти как в мессианство. Так шел в нее Ельцин — с ощущением «знаю, как надо».

— Если верить Галичу, таких людей следует бояться.

— Ну, побаиваться стоит… Но политик без мессианства невозможен. Без ощущения, что ты знаешь, как надо! И ты обязан убедить электорат — не изнасиловать, а убедить и быть готовым, что он с тебя спросит.

— Все же — попробуем исследование: «В.В. Путин в категориях смешного». Что в нем смешно?

– В точности по Аристотелю — несоответствие… Люди, идущие в политику как в судьбу и избранничество, не к «полтиннику» узнающие, что они политики – они, как боксеры или штангисты, постепенно переходят из одной весовой категории в другую… Саркози, начинавший мэром небольшого провинциального города, уже в свои двадцать с чем-то лет знал, что он политик. Это — специальность, у нее есть свой инструментарий. Дальше меняются только весовые категории: вот он мэр, вот он министр, вот он президент. В случае же Путина поменялась не весовая категория, а — резким щелчком — статус. Незаметный чиновник — это мягко сказано. Когда всё случилось, стали пытаться вспомнить, кто это… «Да-да, был какой-то в пиджачке, за спиной у Собчака…» Очень любопытно, что происходит в это время с самим этим человеком, наклонностей отнюдь не мессианских, а наоборот тихих, номенклатурных, никогда не бывшим на публике, стоявшим всегда за чьим-то плечом… Разумеется, колесико в моем случае повернуто в сторону драматической клоунады, — но я прекрасно представляю себе и подробное медленное психологическое исследование в духе Сокурова… Смешно и страшно, безусловно.

— Это сначала. А дальше?

– А дальше еще забавнее. Второй этап клоунады — человек осваивается и начинает верить в собственный пиар. Во все эти стоны о «спасителе Отечества». Вдруг человек и сам начинает верить в то, что он — спаситель. Можно говорить о том, что в этот момент ему отказывает разум: он-то вроде лучше других должен знать, как это делалось…

— Что он сам это заказывал.

— Даже не он… Этот момент есть в пьесе: когда бывший спичрайтер напоминает герою, впавшему в пафос, кто, собственно, все это ему написал — и про великую Россию, про необходимость твердой руки… Юмор «нулевых» — в этом сочетании чудовищной деградации и чудовищного же нарастания собственного величия, закачанного в вену «останкинской иглой». Мы видим совершенно искреннее ощущение величия — такое, что ни один детектор лжи не поймает за руку! Люди действительно ощущают величие, сидя в полном ничтожестве, с руками, растущими все из того же места… Мы по-прежнему собираем «жигули», а не «мерседесы». Мы пользуемся айфонами, но изобретены они не здесь. Мы по-прежнему не можем предложить миру ничего качественного, кроме водки и женщин. Даже нефть у нас хуже. И при этом — невыносимая, затопляющая разум гордость.

Этот процесс прямо связан с путинским десятилетием и с именем Путина. Разумеется, не им это придумано, — просто у каждого вечного явления есть свое имя для каждой эпохи. То, что когда-то называлось «Малюта Скуратов», сегодня может называться, допустим, «Сечин». Но в принципе — опричнина и опричнина. Совершенно удивительным образом целое десятилетие российской истории получило имя человека, о существовании которого на грани этого десятилетия Россия просто не подозревала… Это смешно, — хотя это юмор, конечно, со страшноватыми результатами…

— Клоунада «десятых», пусть и с теми же персонажами — сильно отличается?

— Еще нет. Живем-то мы в той же системе координат — давайте скажем красиво, «нулевых» и «постнулевых»… Это очень хорошо отражают анекдоты. Моя любимая забава — наблюдать трансформацию анекдотов, их интонации. Смотрите: первые четыре путинских года вообще, кажется, не было анекдотов о нем. Кто-то, может быть, что-то и придумывал (я хотя бы), — но, когда мы говорим «не было анекдотов», это означает, что они — не ходили. Плохая «электропроводимость», так сказать: не было такой общественной среды, чтобы шутка мгновенно пронеслась через страну. После ареста Ходорковского началось — народ что-то про Путина уяснил и начал формулировать… Все «путинские» анекдоты до 2008-го года укладывались в три кучки. Первая — про вернувшийся страх («Я из Питера. — Зачем же сразу пугать?») Вторая — про нарастающее убожество: «Овощи тоже будут мясо», помните? Третья — про коррупцию. Путин тестирует преемника: «Сколько будет дважды два? — Как всегда, Владимир Владимирович, один мне, три вам». Когда появляются такие анекдоты — это, по советскому опыту, начало конца. Между временем, когда косяком пошли анекдоты про Брежнева, и обрушением системы прошло десять-пятнадцать лет. Но учтем «не-информационное» общество и длину советской традиции; сейчас, я думаю, всё будет стремительнее…

В 2010-м году я услышал анекдот и, как Петр Иванович Бобчинский, сказал «э-э»… Звучит он так. Москва, центр, пробка, по пробке ходит человек, стучится в окна машин: террористы, говорит, захватили Владимира Владимирович — требуют выкуп в десять миллионов долларов. Если нет, обещают облить бензином и поджечь. Вот, ходим, собираем по машинам, кто сколько даст… И шофер отвечает: «литров пять дам». После такого анекдота свист в «Олимпийском» и Болотная удивления уже не вызывают. Приговор вынесен, а пять лет туда, десять обратно – это уже исторические подробности.

«Утром Путин без затей / Слопал четверых детей. / А пятого, помятого, / Спасла Чулпан Хаматова» – очень талантливо. Приятно, что мы знаем автора, Ивана Давыдова – но это четверостишие пошло в народ и стало фольклором; это отрефлексировано… А если мы над этим смеемся, значит, мы это пережили! «Смешно то, что правда» — это формулировка моего учителя, блистательного советского фельетониста Леонида Лиходеева. Самим смехом мы подтверждаем точность диагноза (если шарж не похож, то мы ведь и не смеемся). Смех — это лом, против которого нет приема. Слушайте частушки и анекдоты: в них самый лучший краткий курс, куда более ясный, чем в любом учебнике истории.

– Смеховая культура Болотной еще ждет своего исследователя?

— «Все ж не оставлена свобода, / Чья дочь — словесность» (Бродский, «Пьяцца Маттеи»). Юмор в неволе точно не размножается, он уж точно – дитя свободы! Главное отличие Болотной от Поклонной — фонтанирующее в первом случае народное творчество. «Вы нас даже не представляете», «Мы понимаем, что вы хотите третий раз, но у нас голова болит» — очень много смешного, тонкого, парадоксального… Корневое отличие Болотной от Поклонной — не в том, что эти против Путина, а эти за Путина. Оно в том, что здесь била ключом веселая живая жизнь, а там не было ничего, кроме угрюмства и ненависти.

— Но пока побеждает Поклонная.

— Дурное дело нехитрое. Побеждает — в чем? Татаро-монголы могут класть бревна на русских князей и пировать. Означает ли это их победу в историческом плане? Нет же… Через какое-то время эти «татаро-монголы» схлынут, сожрут сами себя и вымрут. Этой цивилизации не жить.

— В пору прекрасную — придется ли?

— Точно придется. Никуда не денетесь! Нас, безусловно, еще ждут повороты сюжета, и не один. Думаю, что и я до них доживу — а вы-то точно. Главный оптимизм последнего времени — обнаружилось поколение свободных людей. Выросли осторожненько под этим асфальтом и начали прорастать. Угрюмая модель жизни при «царе горы» — стоять, бояться, слушать, что я говорю! — по большому счету уже канает. Она входит в противоречие с нормальным желанием людей дышать и жить. Выросли миллионы людей с другими представлениями о своей жизни…

А что касается «смешно, не смешно…» — история вообще штука смешная. Обхохочешься. У меня на этот счет было: «Те, кто уцелеют, расскажут, как было замечательно».